Коган-Шац

Коган-Шац

Художественные мастерские времен развитого социализма! – в каких кабинетах родилась эта идея? – где соседей, соратников и соглядатаев, не выбирают как родителей. Каждый нашедший здесь «приют» мог смело в своих анкетах писать ХУДОЖНИК. Это был первый симптом признания властью, ошейник, в булгаковском смысле, ожидание лояльности. Не будь у входа, выставленных прямо во дворе, большого количества гип-совых форм бюстов и фигур, (и конечно Ленина, этого идола – кормиль- ца для каждого скульптора советской эпохи) здание напоминало скорее фабрику или профилакторий. Предлинный коридор, где темно как в недрах кларнета, и двери …двери, …двери, за каждой из которых целый мир, исполненный мечты и реальности, любви и зависти, таланта и бездарности прямо-пропорциональной дарованиям ее обитателя. Когда, много лет назад художник Коган привел меня в мастерскую своего отца, в голову пришло одно сравнение: хол- сты были сложены один на один, без подрамников, и напоминали овечьи шкуры, а само помещение мастерскую по изготовлению пергамента для свитков. И хаос… Иудейский. «…как крошка мускуса наполняет весь дом, так малей- шее влияние иудаизма переполняет целую жизнь. О, какой это сильный запах… И это пахнет не только кухня, но люди, вещи и одежда. До сих пор помню, как меня обдало этим приторным еврейским запахом…»* «…отец редко работал в мастерской». Он был бродяга, а здесь был эдакий схрон, куда сносились и складировались нанесенные на холст впечатления. Пейзажист обязан идти в лес, как больной идет к врачу, а не писать инфернальные моря сидя в мастерской в 10 минутах ходьбы от его берега. Видно бродяжничество это было в крови, поскольку родился он в семье актеров еврейского театра, колесившего по местечкам и селам Бессарабии и юга Украины.

Древняя фамилия Коган (от Коэн, Шац – блестящий, при- клеилось как-то само собой), фамилия священников и жрецов, веками славящих Творца, и главной слагающей силой своей идентичности считавшие обнадежившего их Бога …теперь лицедействовали. «…вдруг дедушка вытащил из ящика комода черно- желтый шелковый платок, накинул мне его на плечи и заставил повторять за собой слова, составленные из незнакомых шумов, но недовольный моим лепетом, рассердился, закачал неодобрительно головой…» Быть может в актерском ремесле, как и в священстве, проявляется в человеке дар проповеднический. Но не подумайте, что это был балаган, состоящий и малограмотных, местечковых евреев. Это был серьезный гешефт, с труппой и антрепренером. Традиция еврейского театра, имевшая на своей вершине Мейерхольда и Грановского, Михоэлса и Вахтангова, на периферии значительно растрачивала свой интеллектуальный потенциал, но вместе с тем сохраняла тончайшую иронию и непосредственность… «…вот, позвольте представить, Мария Васильевна, самая красивая девушка Ростова и Нахичевани! За это «…и Нахичевани» можно все отдать!» Репертуар был разнообразный, играли все, от агитационных скетчей до оперетт и эстрадных номеров. «…начиналось обычно с того, что старик Исаий Петро- вич Вейнберг, настоящий козел с пледом, читал неиз- менное «…Бесконечной пеленою развернулось…» «…дальше следовал разговор «дам приятных во всех отношениях» из Мертвых душ. Потом «Дедушка Мазай и зайцы» Некрасова… В заключении играли Похоронный марш Шопена…» Маленьким мальчиком будущий художник впитывал этот неповторимый колорит, и всматривался в бесконечную дорогу. Уже тогда он впервые понюхал краску, замазывая обсыпавшиеся задники декораций и склеенные из папье-маше интерьеры. Наступало время больших перемен. Империя затрещала и надломилась. В конце 10-х годов многочисленные банды петлюровцев, зеленых атаманов, банды Н. Григорьева и И. Струка за несколько лет уничтожили около 100000 евреев. Гонимые погромами и страхом физического уничтожения, люди потяну- лись к большим городам. Так семья Коганов оказалась в Одессе. Дивный город! – где талантливы были все, от биндюжника до литератора. Разве можно назвать Одессу тех лет провинцией! Уже в 14-м году здесь на «Весенней» выставке картин показы- вали свои работы бубнововалетовцы и мюнхенская группа Кандинского. Не смотря на постоянную чехарду со сменой власти, в 19 году была открыта мастерская Экстер, где велись занятия по театрально-декоративной живописи. Был органи- зован литературный кружок «Среда», членами которого были Г. Шенгели и Э. Багрицкий, и по приглашению которых, к работе «Среды» были привлечены А.Толстой, И. Бунин и М. Волошин. Родной Одессу считали Л. Утесов и В. Катаев, здесь работали К. Костанди и П. Волокидин, О. Шовкуненко и П. Нилус… Театр по прежнему кормил семью, но не об этом, как о своем будущем, думал Матвей. Как и когда родилась мечта о живописи – неизвестно. Быть может, случайно увиденный на книжном развале альбомчик Грабаря, или «Кризис искусства» Бердяева с загадочными репродукциями Пикассо, или первомайская Одесса, оформленная левыми художниками, среди которых были А. Экстер и Т. Фраерман, поразили яркостью плакатов и панно… Так или иначе, Матвей без особых усилий стал студентом одесского художественного института. К началу 30-х годов с формалистическими тенденциями было практически покончено. Надвигался АХРР. Народу нужно было понятное искусство. Один пролетарский критик писал: «…выставлен плакат… Ряд мазков, – желтых, красных, синих. Среди этих мазков с трудом отыскиваешь слова лозунга… Пусть лучше дадут нам нехудо- жественную агитацию, чем высокохудожественные иероглифы» К моменту поступления Когана в художественный институт, там уже никто не учил как «закубить» натюрморт, а академизм становился императивом. Нет свидетельств о сильном влиянии кого-либо из классиков на молодого художника, но все-таки, думается, что просвещение молодежи было на достаточно высо- ком уровне. У большинства профессоров и преподавателей было академическое, европейское образование. Не мог Волокидин не рассказывать им о том, что сам любил и чем жил…

«…здравствуй Сезанн! Славный дедушка! Великий труженик… Лучший желудь французских лесов…» «…дешевые овощные краски Ван Гога куплены по несчастному случаю за 20 су. Ван Гог харкает кровью, как самоубийца из меблерованых комнат Я никогда не видел такого лающего колорита…» «…зато я невзлюбил Матисса, художника богачей. Красная краска его холстов шипит содой.» «…В комнате Клода Моне воздух речной. Глядя на воду Ренуара чувствуешь волдыри на ладони, как бы натер- тые греблей…» «…А еще нам кланяется синий еврей Пикассо и серо- малиновые бульвары Писсаро. Но не довольно ли!»

Через некоторое время институт перевели в Киев (совершенно советский бред, равный по силе мысли о переброске северных рек), где преподавали Кричевский и Шовкуненко… А когда, работая над своей дипломной картиной, Матвей Борисович, в качестве модели, по мраморной лестнице художественного института, завел на второй этаж Бог весть где найденного мерина, стало понятно, что театр в крови, и его не изжить. «Ты бери клячу, советовал старик Самокиш, – она стоит смирно». И он взял клячу. И она стояла! Сразу по окончании института он был призван в армию и вернулся только в 1945. Надо сказать, что судьба была милостива к Матвею Борисовичу. Сколько раз он мог сгинуть! В погромах двадцатых – но как-то проскочил. В сражениях сороковых – но отслужил в тылу. Нет! Он, как всякий еврей, готов был сражаться, но, будучи лейтенантом, оказался нужен в другом месте. В преследованиях пятидесятых – обозванный «сосюровцем» остался на свободе и сохранил семью. И наконец, катая шары в Фальконе, на заре своей юности, мог просто наткнуться на перо местного жигана, но выжил. Выжил, чтобы прожить жизнь спокойную, без потрясений и надломов. Такую же спокойную, как его чудесные пейзажи. В 1947 году он становится членом Союза художников Украины и получает свою первую мастерскую возле фуникулера. Потом были другие мастерские… и другие квартиры… Как и у каждого человека, у Матвея Борисовича есть биография состоящая из фактов и дат… Но у художника есть другая биография – его искусство. Через него он передает провиденциальному собеседнику пережитое им мгновение, ускользающую реаль- ность, делая его сопричастным событию собственной жизни. В нем он растет, развивается и стареет, так же, как деревья на его картинах. Это духовная биография, где важны не события, а нравственная и этическая реакция человека на них, а случайно залетевшая мысль звучит как предопределение. Душа творит мир так же, как мир творит душу и это синхронный процесс. Они тянутся друг к другу, как две руки на фреске Микеланджело, и в этом взаимном обнаружении пролегает граница дозволенного. Трудно представить памятную доску с надписью: ЗДЕСЬ ЖИЛ И ТВОРИЛ ХУДОЖНИК КОГАН-ЩАЦ на каком-нибудь доме или мастерской. Если возможна такая доска, то прибить ее следовало бы где-нибудь на седневской березе, в исхоженных им местах, где в перепачканной телогрейке и с мольбертом он, должно быть, напоминал «старичка – лесовика». Засыпал, и во сне ему виделись стекающие на снег березы и иней, застигнутый врасплох, и исчезающий свет солнца, падающего за натянутую струну горизонта. И он возвращался сюда снова и снова… Я не назвал бы Седнев (любимый художниками Дом твор- чества), украинским Барбизоном. Отсюда не было провоз- глашено миру, ни нового понимания, ни новой эстетики – это была дыхательная система, убежище от идеологической мясорубки, куда художники съезжались и писали по гамбургскому счету. С уходом этого поколения седневские леса осиротели… Вообще двадцатый век обрушился на современное куль- турное сознание огромным разнообразием формалистических трансформаций, этических и мистических преступлений. В сравнении с выставленными на всеобщее обозрение – ладно, животных, – трупов людей, «Крик» Эдварда Мунка звучит как детский лепет. Это не крик «вопиющего в пустыне», а скорее крик ночного прохожего, принявшего перочинный ножик за якобинскую гильотину. Простые человеческие переживания перестали быть темой современного искусства. В «Игольное ушко» идут сперва танки, а уж за ними верблюды. Пафос, романтика, сентиментальность с брезгливостью отвергаются интеллектуалами. И лишь когда сознание подведено к послед- ней черте, все эти слабости оказываются последним оплотом. Человек прозревает и видит небо, а на нем облака, которые не воспринимаются уже как конденсат, а как, возможно, его вечное жилище. Очевидцы, и знавшие очевидцев улыбаются при упоминании имени Коган-Шац. И это о многом говорит. Он был человек не упорствующий, принимающий от жизни все, что она предлагала, но не настаивающий на том, что сокрыто. В нем была тихая мудрость, тайная праведность, какая-то мягкая сила, притягивающая людей. Всмотритесь в его пейзажи! Вы не найдете там ни гордости, ни вероломства. В них чистота детских впечатлений. Не дерзкое созидание новой реальности, а восхищение миром уже сотворенным.

Художник Матвей Борисович Коган-Шац родился в 1911 году.

В этом году умерли Густав Малер и Валентин Серов. Родились Аркадий Райкин и Виктор Некрасов. Двадцатый век только раскручивал свою пращу…

…а на гербе Армавира написано –

«СОБАКА ЛАЕТ, ВЕТЕР НОСИТ».

Стребелев Борис,

искусствовед

Copyright www.maxx-marketing.net
FaLang translation system by Faboba